Когда Спирьке пришлось слезать с лошади, он только тяжело застонал. Правая рука у него висела плеть плетью.
— Ты, Спиря, тово, — бормотал старик Антон, помогая ему вылезть из седла. — Эх, брат, тово… Што это у тебя рука-то, как чужая?
— А так, значит…
Бабы ухватились за лошадей и с причитаньями повели их во двор. Оставалась одна Дунька. Она спряталась за верею[73] и наблюдала, как батюшка-свекор снимал с лошади озорника Спирьку. Дунькино сердце билось, как подстреленная птица, и она чувствовала, как задыхается. По всем признакам Спирька был едва жив и доехал до Ольховки только по инерции. Когда его сняли с седла, Спирька весь распустился, как ребенок, и едва мог пролепетать косневшим языком:
— Водочки… стаканчик…
— Били тебя, Спиря?
— Ох, как били… И я бил и меня били.
От Спирьки трудно было добиться какого-нибудь толку, да и не любил он расспросов.
— Где был — ничего не осталось, — сурово отвечал он. — Мало ли хороших местов.
— Так, гришь, шибко били? — повторял Антон.