— Пусть хватается, постылый… Час — да мой!
«Стенка» была у самых ворот. Скитские сестры, прежде чем отворить крышку, выглядывали сверху из-за тына, причем подставлялась деревянная лесенка. Из-за тына можно было видеть и озеро Увек и громадное селение. Сестра-вратарь обыкновенно не пускала на «стенку» и сердилась, но Агния умела ее уластить. Аннушка только дивилась, откуда у Агнии такие слова берутся.
— Ох, снимете вы е меня голову, — ворчала старуха-вратарь. — Ужо, того гляди, проснется честная мать…
— Мы только чуточку поглядим, — говорила Агния. — Ведь мы не скитские сестры, а мирские… Нечего с нас взять.
Агния и Аннушка вместе взбирались на лесенку и любовались «миром». Боже, как там хорошо!.. И сколько там вольного народа живет! И всем-то весело, всем хорошо! Бледное лицо Агнии покрывалось тонким румянцем, и Аннушка каждый раз любовалась ею: писаная красавица эта Агнюшка!
Вот взять соскочить с тыну — только и видели… — говорила Агния, заглядывая через тын. — И ушла бы, кабы не своя неволя… Ты думаешь, меня Яков Трофимыч связал?..
У Агнии глаза начинали блестеть, грудь поднималась высоко— вся она была огонь и движение. Странно, что Аннушка каждый раз чувствовала себя как-то неприятно и точно начинала ее бояться. Что было на уме у Агнии? Чему она смеется? Агния в эти минуты действительно ненавидела Аннушку, глухо и нехорошо ненавидела. Ей даже хотелось столкнуть ее с тына. Раз Агния, глядя на Увек, проговорила задумчиво:
— Знаешь, Аннушка, я тебе расскажу твою судьбу…
— Не надо, Агния. Я не люблю… Это грешно… судьбу угадывать.
— А я все-таки скажу… Я все знаю, что будет. Ты вот сидишь в скиту, как птица в клетке, а суженый-ряженый ходит ветром в поле. Далеко залетел ясный сокол, а думки-то все в скиту. Сколько ни побродит он по горам да по болотам, а сюда вернется, и сейчас к красной девице. Я сон такой видела… Богатство они найдут… много золота… Уехали бедные, приедут богатые. Не чует души в своей дочери Егор Иваныч, а ничего не поделаешь: придется расстаться.