Недели за две до убийства уже ходили слухи, что Арсютка «выворотился» с каторги и что его видели. Но кто видел и где, оставалось неизвестным, потому что все боялись отчаянного человека, которому было все равно.
— Ну и народец только! — возмущался становой Иван Павлыч. — Боятся разбойника… Да ведь у него не две головы? А что он убил Чернякова, так это верно. По работе видно…
В Белых-Ключах проживала еще мать Арсютки, больная, полуслепая старуха. Арсютка каждый раз ее навещал, но старуха молчала, и даже Иван Павлыч не сердился на нее.
— Что же поделаешь: для нас Арсютка — разбойник, а для нее сын, — объяснял он.
А об Арсютке продолжали ходить самые упорные слухи. Кто-то его встретил на дороге, потом его видели в покосной избушке, потом он просил у кого-то хлеба и т. д. и т. д. Все эти слухи Иван Павлыч принимал за личное оскорбление. Помилуйте, какой же он становой, если разбойник Арсютка ходит у него под носом и нисколько его не боится? Да и перед апрелевской компанией совестно, потому что убитый Черняков вез с собою больше двадцати тысяч и все эти деньги достались Арсютке. А тут еще Степан Никитич подзуживает. Положим, старый друг и приятель, а все-таки обидно.
Главное управление апрелевской компании помещалось в Белых-Ключах, рядом с становой квартирой. По вечерам, когда работа кончалась, Степан Никитич выходил на крылечко и кричал:
— Эй, Иван Павлыч, разе взыгранем?
Иван Павлыч в это время пил обыкновенно чай у открытого окна и отвечал:
— Да что-то аппетита нет на карты, Степан Никитич…
— Боишься остаться без трех, как в прошлый раз?