— Уж как только будут жить после нас? — судачили старики. — Чем дальше, тем труднее жить… Баранина-то нынче в сапожках ходит. Прежде за барана давали по полтине, а нынче и приступу нет. Кишки бараньи — и те покупают.
— А шерстка как взыграла? Маслице коровье, кожи… С салом еще всяковато бывает, а к другому протчему и не — подходи. На что, кажется, яйца — самая пустая вещь, а и им пошел ход…
— Кто только все это добро лопает, подумаешь… Кажется, кожу с себя сними, и то покупатель найдется.
— На ярманке сорок скупают… Ну, куда ее, сороку? А покупают.
Старички качали головами и решали, что, в конце концов, все это грешно — и только.
— Я еще помню, как пшеничка по двугривенному была, — вспоминал Иван Герасимович. — И то жаловались, что дорого. А нынче шесть гривенок пудик… Тоже вот крупы разные, овес — ни к чему приступу нету. Прежде старики жаловались, что житья нет от дороговизны, а пожили бы теперь. Ладан, и тот вздорожал… Похороны-то во что обойдутся?
Но всего удивительнее оказывались нынешние люди.
— Голову нашего, Ивана Павлыча, я помню, когда еще он с ребятами на улице в бабки играл…
— А я ему уши дирал за озорство.
— Да… А теперь, поди-ка, и рукой не достанешь. И семья была небогатая, а вылез в люди. Встретишься на улице, а он и не узнает… Распыхался из ничего.