— Иван Герасимович, да скажи что-нибудь? — уговаривали его старые приятели. — О чем раздумался-то? Вот твой-то Тихон Иваныч, сказывают, несостоятельность хочет устроить и нарочно к адвокату ездил, который этими самыми делами занимается. «Пожалуйте на чашку чаю», — и конец тому делу. За рублик-то и получай любую половинку, а то и поменьше… Нынче это даже весьма просто. Всякий желает капитал нажить.
Иван Герасимович продолжал молчать и только загадочно улыбнулся. Всем сделалось ясно, что старичку что-то вступило в голову, и его оставили в покое.
Они были правы. У Ивана Герасимовича, действительно, явились свои мысли. Он даже по ночам не спал и все думал.
— Нет, довольно!.. — повторял он, споря с каким-то — неизвестным противником. — Одним словом, будет… И железную дорогу хочешь слопать, и шубу выворотить, и городским головой быть, — нет, брат, шалишь!.. Мы еще укоротим тебя, добра молодца, и в оглобли заведем и хвост муфтой подвяжем в лучшем виде. Силов моих больше не стало терпеть… Стой, Тихон Иваныч, и не моги дышать!
В один прекрасный день, надев праздничный длиннополый сюртук и замотав по старинной моде шею черней атласной косынкой, Иван Герасимович отправился к сыну, в каменный дом, где уже не бывал давненько.
— Ах, тятенька, в кои-то веки собрались, — запел Тихон, делая сладкое лицо. — И при всей форме…
— Дело есть… надо поговорить с тобой… — довольно сурово ответил старик. — Да… Хочу тебя уничтожить, — весь тут сказ. Будет мне дурака валять и добрых людей смешить. Все мое, а ты как знаешь…
— То есть как ваше, тятенька?
— Не о чем нам с тобой разговоры разговаривать. Сказано: все мое. Выезжай из дому, одним словом…
— Помилуйте, тятенька, да Еедь вы же своими руками при собственной живности передали мне все по форме. Я и держу-то вас в сарайной только по милости… Ей-богу-с! Спросите кого угодно…