Перед отъездом Поршнев точно отмяк. Он купил на базаре два платка и подарил их жене и дочери.
— Ничего, как бог… — заметил он вскользь, когда у Маремьяны Власьевны показались на глазах непрошеные слезы. — Все от бога…
Ей так много хотелось сказать ему, чтобы отошло наболевшее сердце, но говорить было трудно. Ему было жаль жени и тоже хотелось сказать много, а ничего не сказалось.
— Ты на меня не сердись, — проговорил Поршнев, когда уже лошади были заложены. — Мало ли что бывает…
Она (молчала.
— Знаешь, Маремьяна, — прибавил он неожиданно для самого себя. — Как это тебе сказать… Одним словом, выходит в том роде, как будто я боюсь Катаева… И не то, что боюсь, а вот он посмотрит на меня — и конец тому делу. Точно вот я весь чужой делаюсь…. И даже не люблю я его, очень даже не люблю, а не могу.
— Кругом он окрутил тебя, Гаврила Семеныч…
Поршнев не обиделся, а только молча обнял жену и тряхнул голоеой. Она хотела провожать его до базара, но он ее остановил.
— Не к чему… Оставь!
Она не понимала, как ему тяжело было уезжать. Но его неудержимо тянула какая-то неведомая сила к «Змеевику».