Курень состоял из нескольких землянок вроде той, в какой Кирилл ночевал сегодня на Бастрыке. Между землянками стояли загородки и навесы для лошадей. Разная куренная снасть, сбруя и топоры лежали на открытом воздухе, потому что здесь и украсть было некому. Охотничьи сани смиренного Заболотского инока остановились перед одной из таких землянок.
— Ты посиди, Ефим, а я схожу погреться, — рассчитанно громким голосом проговорил Кирилл, обращаясь к Аграфене.
Куренные собаки накинулись на него целою стаей, а на их лай из землянок показались любопытные головы.
— Мосей здесь? — спрашивал инок, входя в землянку. — С Самосадки поклон привез, родимые мои… Бабы больно соскучились и наказывали кланяться.
— Ишь какой выискался охотник до баб, — ответил с полатей голос Мосея. — Куда опять поволокся, спасеная душа?
Появление Кирилла вызвало дружный смех в землянке, и человек шесть мужиков и парней окружили его. Инок отшучивался, как умел, разыгрывая балагура. Один Мосей отмалчивался и поглядывал на Кирилла не совсем дружелюбно.
— Погреться завернул… — объяснял Кирилл, похлопывая рукавицами.
— Оставайся ночевать, коли озяб.
— Тороплюсь, родимые мои…
— Об Енафе соскучился? — спросил кто-то, и опять послышался дружный смех. — Она тебе вторую дочь привезла… Этим скитским не житье, а масленица!..