— Ну что, дедушка, скажешь? — спросил Основа.
От волнения Тит в первую минуту не мог сказать слова, а только тяжело дышал. Его худенькое старческое лицо было покрыто потом, а маленькие глазки глядели с усталою покорностью. Народ набился в волость, но, к счастью Тита, большинство здесь составляли кержаки.
— А ничего не скажу, этово-тово… — проговорил Тит, продышавшись, и отмахнулся рукой, точно отгонял невидимых комаров.
— Совсем приехал или на побывку? — спрашивал Основа, степенно разглаживая свою седую голову.
— А, видно, совсем… Сила не взяла, этово-тово, — бормотал виновато Тит. — Своя неустойка вышла… Старики и старухи хвалят житье, а молодяжник забунтовал… Главная причина в молодяжнике… Набаловался народ на фабрике, этово-тово. Бабам ситцу подавай, а другие бабы чаю требовают… По крестьянству бабе много работы, вот снохи и подняли смуту. Правильная жисть им не по нутру, потому как крестьянская баба настоящий воз везет, а заводская баба набалованная… Вся неустойка от молодых снох, этово-тово. Они и мужиков подбивали. Способу с емя не стало, с бабами…
— Это ты правильно, дедушка, — поддерживал его Основа. — Слышите, что старик-то говорит?
Все молчали и только переминались с ноги на ногу. Дерзкие на язык хохлы не смели в волости напирать на Тита, как на базаре, и только глухо ворчали.
— Что же ты теперь думаешь делать, дедушка? — спрашивал Основа.
— А не знаю… Старуху похоронил, а снохи от рук отбиваются — ну, этово-тово, и выворотился.
— А другие как: тоже воротятся?