— Ну, уж про Тимошку-то ты врешь, игумен, — ответил воевода, приходя в себя. — Дьячка я выпустил, мой грех, а Тимошка сам ушел…
— Тебе же хуже, воевода… У меня бы небойсь не ушли.
Опомнившись, Полуект Степаныч земно поклонился игумену и принял от него благословение.
— Бог тебя благословит, Полуект Степаныч…
— Прости, святой отец. Грешен я перед тобой, яко пес смердящий… Но не таю своей вины и приехал покаяться.
— Вот все вы так-то: больно охочи каяться, чтобы грешить легче было. Знаю, с чем приехал-то…
Игуменская келья походила на все другие братские кельи, с тою разницей, что окна у нее были обрешечены железом и дверь была тоже обита железом. В келье стояли простые деревянные лавки, такой же стол и деревянная кровать: игумен спал на голых досках. Единственную роскошь составлял киот в переднем углу с иконами в дорогих окладах. Узкое окно, пробитое в стене крепостной толщины, открывало вид на весь монастырский двор, так что игумен мог каждую минуту видеть, что делается у него во дворе. Пока игумен Моисей снимал свой клобук и мантию, Полуект Степаныч откровенно рассказал, как вышло дело с дьячком Арефой и как он ослабел окончательно.
— Это та самая девка, которая в церкви сегодня выкликала? — сурово спросил игумен.
— Она самая, святой отец.
— И тебе не стыдно, воевода? — загремел игумен Моисей, размахивая четками. — Што не глядишь-то на меня? Бесу послужил на старости лет… Свою честную седину острамил.