Полуект Степаныч сразу опомнился, повалился в ноги игумену и, стукаясь головой о пол, заговорил:
— Прости, святой отец!.. Вконец меня испортил проклятый дьячок… Прости, игумен… Из ума выступил… осатанел…
— Ладно, прощу, коли смирение вынесешь, — ответил игумен, снимая клобук. — А смирение тебе будет монастырский двор подметать, чтобы другие глядели на тебя и казнились… Согласен?
Как ни умолял Полуект Степаныч, как ни ползал на коленях за игуменом, тот остался непреклонным.
— Любя наказую твою воеводскую гордость, — решил игумен. — Гордость свою смири…
— Да ведь стыдно будет перед всем народом с метлой-то выходить.
— А не стыдно было на девку заглядываться? Не стыдно было старую воеводшу увечить? Не я тебя наказую, а ты сам себя…
Полуект Степаныч сел на лавку и горько заплакал. Игумен тоже стишал и молча его наблюдал.
— Не могу ее забыть, — повторял воевода слабым голосом. — И днем и ночью стоит у меня перед глазами как живая… Руки на себя наложить, так в ту же пору.
— Ну, эту беду мы уладим, как ни на есть… Не печалуйся, Полуект Степаныч. Беда избывная… Вот с метелкой-то походишь, так дурь-то соскочит живой рукой. А скверно то, што ты мирволил моим ворогам и супостатам… Все знаю, не отпирайся. Все знаю, как и Гарусов теперь радуется нашему монастырскому безвременью. Только раненько он обрадовался. Думает, захватил монастырские вотчины, так и крыто дело.