— Застыдилась девонька, — пожалела ее попадья. — Ну, ин я за тебя скажу, Охоня: совестно тебе стало, как Герасима постригали. Из-за тебя в монахи он ушел…
— Несчастная я уродилась, — шептала Охоня. — Не люб он мне был, когда сватался, а тут… ох, горькое мое горюшко!.. Свету белого я не взвидела, как игумен взял ножницы… дух у меня занялся… умереть бы мне…
VII
Воевода Полуект Степаныч остался в монастыре, чтобы вынести «послушание» на глазах у игумена. Утром на другой день его разбудил келарь Пафнутий.
— Вставай, Полуект Степаныч… Игумен уж тебя ждет во дворе.
— О господи, господи! — взмолился усторожский воевода, соображая предстоящий позор. — И до чего я дожил?
— Оболокайся, воевода. Игумен у нас не больно-то любит ждать, а то еще на поклоны поставит.
Нечего делать, пришлось подниматься ни свет ни заря, и старый воевода невольно вспомнил свое Усторожье, где спал вволю и никого не боялся. Келарь принес с собой затрапезный кафтанишко и помог его надеть.
— Ну вот, теперь совсем, — повторял келарь, оглядывая воеводу в новом наряде.
— А ты чему обрадовался, долгогривый? — обозлился воевода. — Вот возьму да и не пойду…