— Ты его мне отдай, а я тебе подарю другое.
— Как матушка прикажет: ее воля, — покорно ответил Егор и переглянулся с женой.
— На што его тебе, ружье-то? — спрашивала старуха, недоверчиво глядя на сына.
— Так, на память об отце… А Егору я хорошее подарю, пистонное.
— Нет, уж пусть лучше это остается… Умру, тогда делите, как знаете.
Некрасивая Дарья, видимо, разделяла это мнение и ревниво поглядела на родительское ружье. Она была в ситцевом пестреньком сарафане и белой холщовой рубашке, голову повязывала коричневым старушечьим платком с зелеными и синими разводами.
— Я так сказал, матушка, — неловко оправдывался Мухин, поглядывая на часы. — У меня есть свои ружья.
В избу начали набиваться соседи, явившиеся посмотреть на басурмана: какие-то старухи, старики и ребятишки, которых Мухин никогда не видал и не помнил. Он ласково здоровался со всеми и спрашивал, чьи и где живут. Все его знали еще ребенком и теперь смотрели на него удивленными глазами.
— Как же, помним тебя, соколик, — шамкали старики. — Тоже, поди, наш самосадский. Еще когда ползунком был, так на улице с нашими ребятами играл, а потом в учебу ушел. Конечно, кому до чего господь разум откроет… Мать-то пытала реветь да убиваться, как по покойнике отчитывала, а вот на старости господь привел старухе радость.
— Спасибо, что меня не забыли, старички, — благодарил Мухин. — Вот я и сам успел состариться…