— Устинье Марковне, любезной нашей теще, многая лета… — заговорил Мыльников с пьяной развязностью. — А слышала новость?
— Не подходи ты ко мне близко-то, Тарас… — причитала Устинья Марковна. — Не до новостей нам… Как увидела тебя в окошко-то, точно у меня что оборвалось в середке. До смерти я тебя боюсь… С добром ты к нам не приходишь.
— Это уж не моя причина, тещенька…
— Да говори толком-то! — понукала его Марья, сгоравшая от нетерпенья. — Ну, чего принес?
— А ты вот его спрашивай, — указал Мыльников на Кожина. — Мое дело сторона… Да сперва пригласи садиться, сестрица. Честь завсегда лучше бесчестья…
— Да ну тебя, болтушка… Садитесь.
Кожин, пошатываясь, прошел к столу, сел на лавку и с удивлением посмотрел кругом, как человек, который хочет и не может проснуться. Марья заметила, как у него тряслись губы. Ей сделалось страшно, как матери. Или пьян Кожин, или не в своем уме.
— Окся-то моя определилась к баушке Лукерье, — проговорил наконец Мыльников, удушливо хихикая. — Сама, стерва, пришла к ней…
— А как же Феня? — зараз спросили Устинья Марковна и Марья.
— Приказала долго жить… тьфу!.. То бишь, жива она, а только тово…