— Здесь… — шептал Ганька, показывая головой на землянку. — Третий день пластом лежит.
Ганька только что узнал от Мыльникова пикантную новость и сгорал от нетерпения видеть своими глазами драного Петра Васильича. Это было жадное лакейское любопытство. Мыльников тоже был счастлив, что первым принес на Сиротку любопытную весточку.
— Кого там черт принес? — отозвался Матюшка с деланной грубостью.
— Так богоданных родителев принимают? — обиделся Мыльников, просовывая свою голову в дверь. — В гости пришел, зятек…
— Милости просим… Проходите почаще мимо-то, тестюшка…
Мыльников уставился на Петра Васильича, который лежал неподвижно на нарах.
— Чего ощерился, как свинья на мерзлую кочку? — предупредил его Петр Васильич с глухой злобой. — Я самый и есть… Ты ведь за тридцать верст прибежал, чтобы рассказать, как меня в волости драли. Ну, драли! Вот и гляди: я самый… Ты ведь за этим пришел?
Петр Васильич дико захохотал, а голова Мыльникова мгновенно скрылась. Матюшка торопливо вышел из землянки и накинулся на незваного гостя.
— Что тебе здесь понадобилось, Тарас? Уходи добром, пока цел…
— Мне бы Оксю повидать… — бормотал виновато Мыльников. — Больно я по ней соскучился… Сказывают, брюхатая она.