— Ты что это полуночничаешь? — сердито спросил его старик. — Мало ли тут шляющихся по лесу-то…
— Я с делом, дедушка… — рассеянно ответил Матюшка, перебирая шапку в руках. — Окся приказала долго жить…
— Кончилась?.. — участливо спросил старик, сразу изменившись. — Ах, сердяга… Омманула она меня тогда, ну, да бог ее простит.
— Цельную неделю, дедушка, маялась и все никак разродиться не могла… На голос кричала цельную неделю, а в лесу никакого способия. Ах, дедушка, как она страждила… И тебя вспомнила. «Помру, грит, Матюшка, так ты сходи к дедушке на Рублиху и поблагодари, что узрел меня тогда».
— Вспомнила?
— И еще как, дедушка… А перед самым концом как будто стишала и поманила к себе, чтобы я около нее присел. Ну, я, значит, сел… Взяла она меня за руку, поглядела этак долго-долго на меня и заплакала. «Что ты, — говорю, — Окся: даст бог, поправишься…» — «Я, грит, не о том, Матюшка. А тебя мне жаль…» Вон она какая была, Окся-то. Получше в десять раз другого умного понимала…
Постоял Матюшка у порога, рассказал еще раз о смерти Окси и начал прощаться. Это опять удивило Родиона Потапыча.
— Да ты чего это ночью-то хочешь идти? — проговорил старик. — Оставайся у нас на шахте переночевать.
Матюшка переминался с ноги на ногу, а потом вдруг у него по лицу посыпались быстрые молодые слезы.
— Тошно мне, дедушка… — шептал он задыхавшимся голосом. — Ах, как тошно…