Пепко размыслил и изъявил согласие познакомиться с таинственным хормейстером. Он и не подозревал, что этой работой предвосхищает поэзию последующих декадентов.
— А, черт, все равно! — ворчал он, сердито ероша волосы. — Будем писать а, о и е.
Все наперерыв строили планы нового образа жизни и советовали друг другу что-нибудь. Меньше всего каждый думал, кажется, только о самом себе. Товарищеское великодушие выразилось в самой яркой форме. В портерной стоял шум и говор.
— Ну, а вы что думаете, полковник? — приставали к Фрею.
— Я? А не знаю… Впрочем, кажется, придется обратиться к Спирьке.
— Э, да вон и сам он, легок на помине!
В портерную входил среднего роста улыбавшийся седой старик купеческой складки с каким-то иконописным лицом и сизым носом.
— Про волка промолвка, а волк в хату, — весело заговорил купец, здороваясь. — Каково прыгаете, отцы? Газетину-то порешили… Ну, что же делать, случается и хуже. Услыхал я и думаю: надо поминки устроить упокойнице… хе-хе!..
— Уж пронюхал, Спиридон Иваныч, где жареным пахнет!..
— Жареное-то впереди… К Агапычу, што ли, отцы?..