- Снимай балахон-от свой, - говорила матушка, помогая мне снять верхнее пальто. - Гость будешь, да еще какой гость-то... Вот ужо поп придет, так он как обрадуется...
Прямо из кухни одна дверь вела в горницу самого о.Якова; эта горница выходила тремя окнами на улицу и была перегорожена низенькой ширмой пополам. За ширмой стояла широкая двуспальная кровать. Вторая дверь вела из кухни в горницу матушки Руфины, крошечную комнатку, выходившую одним окошечком на двор. Нужно сказать, что в домике о.Якова всегда стоял совершенно особенный воздух, весь пропитанный каким-то специфическим ароматом. Не то росным ладаном пахло, не то старой вишневой наливкой или геранью - не разберешь хорошенько.
- А это у вас что за оружие? - спросил я, рассматривая полицейскую шашку, которая висела на ширме вместе с белым кителем.
- Да ведь Прошку-то помнишь? Ну, еще из училища его тогда исключили! Это его муниция... Он у нас урядником служит в Шераме. Как же, чин получил недавно... Теперь где-то в Полому уехал, ловит кого-то.
- Кого?
- Да в Поломе-то попом отец Ксенофонт, а у него сын... Ну, там где-то в Москве обучался. Только это так... он совсем ничего, а это Прошка придумал.
На маленьком столике, который стоял в углу комнаты, были разложены книги и стопкой лежали подобранные номера газеты. На одном переплете я прочитал "Das Kapital, von Marx" [Маркс - "Капитал" (нем.).].
- Это Кинтильяновы книги, - предупредила мой вопрос старушка. - Ты его не помнишь, поди? Нет, где помнить. Он еще в училище тогда учился, когда ты был у нас в последний-то раз.
- Ведь у вас еще два сына?
- Да, как же... Митрей-то Яковлич попом теперь в Зюзиной служит, а Никаша - дохтуром земским. Четверо их у меня.