— А согласись, всё-таки приятно видеть красивое лицо и красивую фигуру, — говорила Катя. — Это всегда было и всегда так будет… Для кого пишутся стихи, музыка? Всё для неё, для красивой женщины… Для неё и цветы благоухают, и солнце поднимается, и все радости.
— Вздор… Я буду счастлива вот такой, какая есть.
— А как ты находишь меня: красива я или нет?
— Так себе… До красавицы не дошла, а если бы я была мужчиной, я бы женилась на тебе. Я люблю таких бледненьких и худеньких… Меня возмущают румяные лица, как мое. Что-то такое вульгарное и совсем не поэтичное… А в сущности, говоря откровенно, мне жаль тебя, Катя. Не стоит… брось… Ты понимаешь, о чем и о ком я говорю? Вот посмотри, как мы обе останемся при печальном интересе. Э, свет не клином сошелся… Я прошлым летом внимательно присматривалась к Грише и нашла, что он порядочная пьяница.
— Ну, уж это ты ошибаешься.
Девушки давно не говорили откровенно на эту тему, несколько лет, и Катя очень сконфузилась.
Великим событием в их жизни было то, когда они отправились в первый раз в театр. Раньше о таком удовольствии они не смели и подумать, а тут сама Поликсена Карловна пригласила их с собой в ложу.
— Вы никогда не бывали в театре? — удивлялась она. — Никогда? О, значит, вы ничего не видали… Для этого стоит жить на свете.
Даже отказаться было неудобно. Марфа Даниловна ворчала, а Петр Афонасьевич одобрял.
— Я сам, когда был холостой, два раза ходил в театр, — рассказывал он. — Представляли в первый раз кардинала Ришелье, а во второй «Дитя в лесу». Отлично было. И еще одна барышня танцовала с бубном.