— Что случилось? — встревожился Петр Афонасьевич.
— Ох, и говорить-то тошно… Нарочно я прибежал, чтоб предупредить на всякий случай.
Старик понизил голос, притворил дверь и прошептал:
— Гриша-то ведь женился… да. На какой-то оголтелой швейке… Ну, и пишет матери — значит, вполне обрадовал. Ну, Анна Николаевна и давай рвать и метать… Уж я с ней бился-бился. Боялся, как бы она сюда не набежала…
— Жаль бедную… Этакой грех, а? А ведь какой парень был хороший…
Яков Семеныч показал на дверь и закрыл глаза. Петр Афонасьевич понял этот жест… Неужели Катя его любила?..
— Ведь он жениться хотел на ней… — объяснил Яков Семеныч. — Я-то это самое дело смекнул, ну, конечно, молчал. А только у них большое согласие вышло… Ах, какой грех!.. Вот я и прибежал предупредить, а то вдруг-то она узнает… Известно, дело молодое, горячее… Как-нибудь ужо заведу я с ней стороной политичный разговор.
Но политичного разговора Якову Семенычу не привелось заводить, потому что приехала на извозчике Анна Николаевна. Катя перепугалась, когда она вошла в комнату. Лицо опухло от слез, волосы были не прибраны, осеннее пальто распахнулось. Яков Семеныч выскочил из мастерской и попробовал её остановить, но было уже поздно. Анна Николаевна ничего не видела, кроме Кати.
— Мне с тобой нужно поговорить, Катенька, — говорила она. — Пойдем к тебе в комнату.
Петр Афонасьевич хотел войти туда, но Яков Семеныч остановил его.