Он поставил свечу на стол, присел на стул и горько заплакал.
— Папа, ты просто болен… У тебя нервы расходились.
— Ничего не знаю…
Катя быстро оделась и дала отцу выпить холодной воды. Он немного успокоился, но продолжал смотреть на Катю такими глазами, точно боялся, что она его выгонит из комнаты.
— Ты этого не поймешь, Катя, — объяснял он, подбирая слова. — Надо это самому испытать… Так нехорошо, так нехорошо. Знаешь, какой со мной недавно случай вышел: принял заказное письмо и позабыл записать в книгу. Понимаешь: позабыл. В течение тридцати пяти лет моей службы это был первый случай… Мне тогда тоже страшно сделалось, и было это среди белого дня… Сидел у себя в конторе, кругом всё знакомые чиновники, а я сижу и дрожу.
— Тебе нужно просто отдохнуть, папа. Ты ведь никогда даже отпуска не имел…
— Нет, не случалось, кроме двух дней, когда женился. Ведь другие так же служат, совестно отдыхать-то… Пока еще в силах, могу работать.
— И всё-таки необходимо дать себе отдых. Вот поедем ко мне в Березовку. У меня отлично…
Петр Афонасьевич отрицательно покачал головой. Он даже обиделся. От чего отдыхать-то?.. Слава богу, еще в силах, здоров. Конечно, почтовая служба каторжная, да ведь другие-то тянут ту же лямку, а на людях и смерть красна.
Затем Петр Афонасьевич сделал неожиданный переход к Сереже и проговорил сдержанным шопотом: