Илья Федотыч за бутылкой хереса сообщил Кишкину последнюю новость, именно о назначении Оникова главным управляющим Балчуговских промыслов.
– А куда же Карачунский? – удивился Кишкин.
– Ну, это его дело… Может, ты же ему место-то приспособил своим доносом. Влетел он в это самое дело как кур в ощип… Ах, Андрошка, бить-то тебя было некому!..
– От бедности очертел тогда, – согласился Кишкин. – Терпел-терпел и надумал…
За бутылкой вина старики разговорились о старине, о прежних людях, о похороненном казенном времени, о нынешних порядках и нынешних людях. Илья Федотыч как-то осовел и точно размяк.
– Пожалеют балчуговские-то о Карачунском, – повторял секретарь. – И еще как пожалеют… В узде держал, а только с толком. Умный был человек… Надо правду говорить. Оников-то покажет себя…
– Народ изварначился ныне, Илья Федотыч…
– Ну, это тоже суди на волка и суди по волку. Промысла-то везде одинаковы – сегодня вскачь, а завтра хоть плачь.
– Разжалобился ты что-то уж очень, Илья Федотыч… У себя в канцелярии так зверь зверем сидишь, а тут жалость напустил.
– Ох, помирать скоро, Андрошка… О душе надо подумать. Прежние-то люди больше нас о душе думали: и греха было больше, и спасения было больше, а мы ни богу свеча ни черту кочерга. Вот хоть тебя взять: напал на деньги и съежился весь. Из пушки тебя не прошибешь, а ведь подохнешь – с собой ничего не возьмешь. И все мы такие, Андрошка… Хороши, пока голодны, а как насосались – и конец.