Вскоре после того, как пробило три, Христиан поднялся с места.
— Не могу больше, — сказал он и пошел к двери, прихрамывая и по дороге натыкаясь на мебель.
Эрика Вейншенк и Рикхен Зеверин, видимо, убаюканные монотонными стонами больной, уснули на своих стульях, и лица их раскраснелись во сне.
В четыре больной стало еще хуже. Ее приподняли, отерли ей пот со лба. Дыхание у нее прерывалось, страх возрастал.
— Заснуть, — выдавила она из себя. — Снотворного! — Но дать ей снотворного никто не решился.
Вдруг она снова начала отвечать на что-то, чего никто не слышал, как это уже было однажды:
— Да, Жан, теперь уже скоро! — И тут же: — Клара, милая, я иду!..
И опять началась борьба… Последняя борьба со смертью? Нет! Теперь она боролась с жизнью за смерть.
— Я хочу, хочу! — хрипела она. — Не могу больше… Снотворного! Господа! Ради всего святого! Заснуть!..
Это «ради всего святого!» привело к тому, что г-жа Перманедер в голос разрыдалась, а Томас, схватившись за голову, тихо застонал. Но врачи памятовали свой долг: а долг их заключался в том, чтобы всеми силами и как можно дольше отстаивать эту жизнь для близких, — наркотические же средства немедленно сломили бы в умирающей последнюю силу сопротивления. Врачи существуют не затем, чтобы приближать смерть, а затем, чтобы любой ценой сохранять жизнь. За это ратовали религиозные и моральные принципы, которые им внушались в университете, даже если в данный момент они и не помнили о них… Поэтому оба доктора всеми способами подкрепляли сердце и с помощью рвотных средств время от времени добивались мгновенного облегчения.