Но в то время, как наслаждение представлялось моему воображению в самом привлекательном образе, судьба уже глухо грозила моему счастью.' Разгорающийся повсюду раздор проник и в недра наших семей; он вырвал у меня мою повелительницу.
Увы, мое счастье скрылось, как сон. Образы, полные веселие, которые очаровывали мою душу, в конце концов, обратились в скорбные мысли, и дворец, который должен был принять двух увенчанных счастьем супругов, теперь только храм горя и слез.
Источник радости иссяк в моем сердце. Чувствуя отвращение к настоящему, я страшусь будущего и не чувствителен ко всему, исключая моей скорби.
Так, дорогой Панин, на моем счастии закатилось солнце: при восходе своем каким оно найдет меня несчастным!
Варшава, 29 декабря 1769 г.
XXV.
От того же тому же.
В Пинск.
Ах, дорогой друг! Почему я не имею такого отца, как твой! Человек приятный, любезный, никогда он не отдается пылу желаний и охотно слушается голоса разума. Житейский опыт рано сделал его благоразумным, а спокойствие души страхует его от безумия партий. Если бы он принадлежал к какой-либо, то это была бы партия справедливости. Его добродетель просвещена, и мудрость одна им, кажется, управляет.
Но мой — горяч, горд, честолюбив; он знает лишь свои страсти и ставит несчастие сына ни во что.