Задумавшись, с противогазной сумкой в руке, стояла Кира у окна. Тыл… Как далеки теперь ночи, наполненные грохотом зенитных разрывов, гулом вражьих самолетов… Ночи, когда ощупью точно слепой, шагаешь по черным лабиринтам улиц, с неизменным противогазом через плечо. Все это стало таким привычным за месяцы войны. Странно было видеть теперь и светлые окна, и нарядные светофоры, и пестрые бусинки путевых огоньков, слышать забавные паровозные разговоры. Странно и радостно.
Фронт и тыл. Так назывался очерк, который Кира написала недавно перед отъездом из Москвы.
Фронт — горячка боя, драка за каждый клочок земли; атаки, смерть и победа; мрак и холод осенней ночи, когда и спичку зажечь нель- […] города, школьники за партами, краснощекие топотунчики на бульварах, девушки, марширующие по улицам, озябший у нарисованного кипариса фотограф; десятки, сотни ни днем, ни ночью не отдыхающих заводов… Потоки писем — с тыла на фронт, в тыл — с фронта. Слова любви, гордости друг за друга, материнских напутствий, сыновней нежности; детские, милые, неуклюжие строчки… Фронт и тыл.
Редактор задумался над очерком. Ночью, в промежутках между читкой полос, он еще раз просмотрел его, а утром сказал Кире:
— Поезжайте на Урал, товарищ Волк. Нужно показать уральские заводы, людей. Развейте эту тему — тыл. Дадите ряд очерковых писем.
На другой день Кира уезжала из Москвы. Ее никто не провожал. В редакции все были заняты неотложными делами, друзья разъехались: одни — на фронт, другие — в тыл с детишками. Иные писали ей; след других затерялся на дорогах войны, иные погибли. Нет больше ее друга Зои Лобачевой, неизвестно, где ее дети, жив ли муж. В городе, где они жили, неистовствуют теперь немцы.
Сосед шумно задвинул дверь купе. Кира оторвалась от окна.
— Холодно?
— Зря не вышли. Морозец славный, — загудел сосед. Он принес с собой запах свежего снега, от него веяло свежестью.
«Совсем молодой старик», — подумала Кира и спросила: