Зоя видит смуглое лицо, розовые пятна шрамов, белые зубы. Какой он красивый, Артем! Она никогда не думала, что он такой красивый. Его руки ее обнимают. Она слышит его голос, его смех. — От чертяка! Никто же не умеет так говорить, только Артем.
Они стоят, разделенные стулом, с радостным изумлением разглядывая друг друга.
— Да ты уже совсем не больной. Какой ты молодчина, Артем!
— А ты, Зойка, какая хорошая стала, еще лучше, чем была, честное слово!
Артем потребовал подробного рассказа об ее и димкиной жизни. Он читал письмо семилетнего сына.
«Папка, меня, как и всех советских людей, война многому научила»… От чертяка, — совсем умный стал, — смеялся Артем. Никто из них ни словом не обмолвился о Мишуке, хотя оба все время думали о нем…
— Сыграй мне, Зойка, и я буду на самой вершине той высоты, что зовется счастьем. Пойдем в клуб. Я всех выгоню из комнаты, один тебя хочу слушать. Ребята не обидятся. Пошли.
Никогда еще Зоя не смотрела на свою изуродованную руку с такой тоской.
— Я не играю больше, Артем, — печально сказала она. — Я тебе не писала, как угостил меня тот самый фашист…
Шрамы на лине Артема стали багровыми. Он промолчал. Только весь вечер оставался угрюмым, и их разговор уже не мог приобрести прежней оживленности.