Синие воротники рылись в имажинистских изданиях, а мы с Есениным шептались в углу.
— К ним?… В клуб?… Вступать?… Ну их к чертям, не пойду.
— Брось, Анатолий, пойдем… неловко… А потом, все-таки приятно — студенты.
На Бронной, во втором этаже, длинный узкий зал с желтыми стеклами и низким потолком. Человек к человеку — как книга к книге на полке, когда соображаешь: либо втиснешь еще одну, либо не втиснешь. Воротников синих! Воротников!…
— И как это на третий год революции локотков на тужурочках не протерли.
На эстраду вышел Есенин. Улыбнулся, сузил веки и, по своей всегдашней манере, выставил вперед завораживающую руку. Она жила у него одной жизнью со стихом, как некий ритмический маятник с жизнью часового механизма.
Начал:
Дождик мокрыми метлами чистит…
Что— то хихикнуло в конце зала.
Ивняковый помет на лугах…