— Девки! Должно, никто из вас не поласкал дядю старого, — весело обращалась между тем Фёкла к своим бабам. — Ишь он встал-то невесело, рычит что Серка цепной…
Тимофей уже был на другом конце тока и не слыхал любезностей Фёклы.
— Чего пристала, подумаешь, к человеку! — зацепила Фёклу старая хозяйка Ивана Мелентьева, сердитая баба низенького роста, чёрная, как арапка, и сухая, как копчёный сельдь. — У, беспутная! Он-таки начальный человек есть поставлен. Чего брехать без пути… Он тебе не девка.
— Опять же и старичок он у нас, бабы, смирный, — поддержала Арину другая баба, из спасских.
— Уж такой смирный! — подхватила Фёкла. — Спать, девки, ляжет — голосу не слыхать!
— Вас, однодворок, не учить — вы снова путём не обобьёте, — говорили наперерыв спасские и пересухинские бабы. — У вас по четыре бабы на загон выходят, десятины в день не свяжут. Однодворческая работа известна!
— Али вы на нас, цуканши, работаете? — огрызалась Фёкла, поддержанная своими однодворками. — Я тебя, лягушку, на всякой работе задавлю. С чего и работать-то вам, дивлюсь: круглый год щи пустые хлебаете, на Велик день только солицы посыпаете. Вы, цуканши, и духу-то мясного не знаете, какая она есть не свете свежина.
— То-то вы за наших ребят и норовите своих девок отдавать, — отстаивали себя господские. — У вас девки-то в миткале ходят, а на гумне все мыши передохли, мыша покормить нечем.
— Уж это какая однодворка, что за цукана идёт, за хама! — кричали однодворки. — Самая какая ни есть лядащая, что никто из своих брать не хочет, та-то разве за ваших пойдёт. Наша кровь дворянская, а у вас, цуканов, кровь чёрная и жилы пенёчные!
— Должно, это про вас сложено: дворяны — пустые карманы, — смеялись спасские.