— Вы шутите, Варвара Трофимовна, — несколько горячо подхватил Суровцов, — но, конечно, сами знаете, что ваша ученица судит редко, да метко, что у неё необыкновенно прямой и ясный ум. Вот и теперь она чрезвычайно удачно поправила мою мысль. Действительно, лес — храм не для одного человека, а для всего живущего, для птицы и зверя, — эта мысль гораздо величественнее и вернее. За что ж вы меня, позитивиста, реалиста, обвиняете в преувеличениях и чуть не гостинных любезностях?
— Нет, вы не реалист, а поэт! — сказала Варя, взглянув уверенным взглядом прямо в глаза Суровцову. — Вы нам сейчас воспели лес… в поэме без рифм. Реалист в лесу увидит не храм, а ожесточённую борьбу организмов, вечную войну и вечное торжество насилия. Тут одно дерево душит другое и сыто только голодною смертью других. Деревья отрывают друг другу сучья, заслоняют друг другу свет Божий, закрепощают себе землю; всё совершенно так, как происходит в человеческих обществах.
— Вот у вас вышла целая поэма, только в другом вкусе, à la Victor Hugo! — шутливо отвечал Суровцов. — Но мне кажется, вы не совсем верно определяете себе реализм взглядов. Ведь на каждую вещь можно смотреть с разных сторон: востока и севера, и с северо-востока, и с северо-северо-востока, как говорят моряки. И все эти точки зрения могут быть верны, хотя и могут быть не похожи одна на другую. Борьба за существование — несомненная правда для меня, для вас. А для Силая Лаптева такая же несомненная правда, такой же реализм в том, что мой храм и вашу дарвинскую картину борьбы можно весьма выгодно распилить на двухвершковые доски или бондарям на клёпки. Почему вы думаете, что не может быть правдивой, то есть реальной поэзии? Стоит только взять мотивом вашей поэтической мысли истину, а не создание вашей фантази. Если и я, и вы, и весь мир чувствует под сенью старых дубов возвышенное и отрадное настроение, почему ж не реально признать это? Реализм не значит одно грубое осязание предметов, одно их измерение и взвешивание…
Надя вслушивалась с любопытством в спор своей сестры с Суровцовым: она почитала их равно умными и почти равно учёными и интересовалась узнать, на чьей стороне правда.
— Что ж, Варя, ты с этим согласна? — спросила она, видя, что Варя ничего не отвечает.
— Анатолий Николаевич всегда сумеет отыскать новую точку зрения, которой я не замечала прежде, — сказала Варя, — и я думаю, что он прав. Поэзия — врождённое свойство человека, и она не может противоречить правильному пониманию.
Наде сделалось легко и счастливо на душе от этого признания Вари. «Какая она добрая и прекрасная сестра, моя Варюша! — думалось Наде. — Как она тонко умеет ценить людей». В то же время, хотя не так откровенно, шевелилось в голове Нади: «Какой прекрасный и умный человек Анатолий Николаевич! Даже моя Варюша, на что умная, и та верит ему во всём. А ведь я думаю решительно всё то же, что Анатолий Николаевич; откуда я узнала, чтò он думает? Ведь он должен любить меня за это? Ведь он это знает… он любит меня…» — шевелилось в самой потаённой и заветной глубине.
Лиза бежала им навстречу с полной шляпой малины, нарванной прямо с ветками.
— Ну вот, Варя, ты говорила: нету! — кричала она, запыхавшись. — Я знала, что в Лисьем ложку всегда бывает в это время малина; там поздно поспевает. Смотри, какая сочная.
— Постой, попробуем сначала, — сказала Надя, потянувшись рукой к шляпе.