Когда Надя в толпе сестёр первый раз переступила порог дома «своего Анатолия», она не могла скрыть волнения. Ей казалось в тайной глубине её сознания, что она вступает в свою собственность; она глядела на все подробности сочувственным, но вместе распорядительным глазом полновластной хозяйки. И наружный вид дома, потонувшего живописным фасадом в нише старого сада, и его внутреннее убранство, полное оригинальности, удобства и простоты, совершенно восхитили Надю. Кабинет Анатолия казался ей храмом изящества и мудрости, особенно когда Надя узнала, что почти всё здесь было сделано собственноручно Суровцовым или под руководством его. Суровцов с глубокою теплотою смотрел в горевшие глазки Нади и в её добрый, серьёзный ротик, когда она рядом с ним осматривала интересовавшие её вещи; ему хотелось сказать ей: «Тебе нравится моё гнездо, Надя; возьми его, оно твоё. вместе со мною». Но он не смел произнести того, что подумал, и скромно объяснял Наде понравившуюся ей картину.
Вдруг Надя обернулась к нему и, протянув ему свою маленькую ручку, сказала с убеждением:
— Как хорошо, что есть люди, которых можно уважать и которым можно верить.
И не дожидаясь ответа, быстро пошла на балкон к сёстрам. Суровцов вышел за нею.
— Какая прелесть на вашем балконе! — говорила Лиза. — Настоящий уголок рая. Тенисто, ароматно, прохладно… Откуда это вы достали такую хорошенькую мебель? Я видела у Обуховых марсельскую, плетёную из проволоки, но та мне меньше нравится. Эта совершенно в деревенском вкусе и очень оригинальна.
— О, это не марсельская, а вполне шишовская; у меня были рисунки этой мебели из Швейцарии, — отвечал, улыбнувшись, Суровцов. — Нечего было делать прошлой зимою, я как-то и занялся; вот и наделал несколько штук.
— Так вы это делали сами? — удивлялись барышни, с любопытством осматривая кресла и столик.
— Да ведь это нетрудно; нарезал берёзовых веток да и прибил гвоздиками, — оправдывался Суровцов.
Надя стояла под тяжёлой веткой черёмухи, между горшками великолепно разросшихся арумов, и смотрела на дорожку, сбегавшую через сад к пруду. Её уверенность в Анатолии и её желание быть неразлучной с Анатолием наполняли её лёгким и сладостным чувством.
Она видела своими глазами свою будущую обстановку, и решение её только выросло и окрепло. Она знала Суровцова гостем, другом; теперь видела его хозяином. Пока мы не видим человека в его ежедневной домашней обстановке, мы знаем его только наполовину. Домашний быт человека сразу нарисует такие черты его, которых бы мы долго не приметили при других условиях. Но ничего не нарисует он так безошибочно, как способность житейской борьбы, умение провести свою ладью через мели и камни, раскинутые судьбою на пути человека.