Иван порыскал несколько минут по берегу ключа и наткнулся на залитые остатки костра. Досадливо покачал Иван головою и стал в каком-то презрительном раздумье расшвыривать ногою головни.
— Ишь его, ишь! — сердито пробормотал он. — Словно душегуб прячется… И день-то тот пропади, когда он родился. — В вербовнике что-то зашуршало. — Лёвка! — окликнул вполголоса старик.
Никто не отвечал, но треск раздвигаемых сучьев слышался гораздо явственнее и быстро приближался к ручью.
— Ишь, ломится, что медведь! — с ненавистью сказал себе старик.
Крайние кусты раздвинулись, и из чащи показался молодой малый, небольшого роста, в истрёпанной солдатской фуражке, босой и оборванный, с толстою палкою в руке. Он очень отощал, и на его нагло улыбавшемся, бесцветном лице проступали странные тёмные пятна.
— Что, небойсь притащился, старый? — мигнул он старику с ухваткой ухарства, так мало подходившего к его жалкой фигуре загнанного зверя. Он перешёл через ключ по колено в грязи и приблизился к Ивану. Иван смотрел на него молча, уныло покачивая головою.
— Ну что ж, здравствуй, что ли, — начал солдат. — Что же не целуешься? Али я татарином стал? Всё ж ты мне батькой называешься.
— Ну, здравствуй, — нехотя отвечал старик, протягивая к пришедшему свои старые губы. — Нешто давно не видались?
— Давно, не давно, а у меня ндрав такой весёлый, чтобы меня целовать. С девками привык целоваться! — нагло ухмыльнулся Лёвка.
— Ну тебя к ляду! — отмахнулся, нахмурившись, старик; он оперся обеими руками на свою палку и стоял, потупившись в землю, не глядя на сына.