— Разве всегда сечь приходится? — спрашивали Луку Потапыча.
— Завсегда-с, — с тем же спокойствием объяснял Лука Потапыч, — народ необразованный, слов твоих не понимает; вот и берёшь с собой на тот случай старшину волостного с розгами для убеждения. Ведь вы изволите знать, становой нынче не имеет права мужика сечь. Ни-ни! — сатирически улыбался Лука Потапыч, — а волостной старшина, изволите ли видеть, может, начальник какой великий сделался, двадцать розог в закон положено. Ну, конечно, это так только, для порядку говорится — двадцать… А там считай себе, как знаешь… все двадцать!
Узнать было нельзя шишовскую позицию, когда наступал роковой день губернаторского приезда. За целый месяц становые выезжали на те дороги, по которым должен был проехать губернии начальник, и гнали на них целые сёла и деревни с телегами, лопатами и топорами. Как нарочно, в Шишовский уезд можно было проехать только летом. когда вообще приятнее деревенские экскурсии, и как нарочно, летом приходились все работы шишовского мужика, которые давали ему хлеб на весь год. Бросал мужик на несколько дней неотложное хозяйское дело, шёл, охая и почёсываясь, сбивать колеи, засыпать ямки, гатить непроезжие гати. И когда он стоял там с утра до ночи, работая в пыли, на солнечном припёке, в десяти верстах от своего дома, а становой, приехавший на тройке, пушил его на чём свет стоит, за плохую работу, — ни ему, ни становому не приходило в голову, что эти прочные гати и ровное полотно дорог ещё бы нужнее были тяжёлым мужицким возам, что бесконечными обозами весну и осень двигались из деревень, утопая в грязи, на городские рынки.
Все дела прекращались в эти торжественные дни; волостные старшины были на дорогах, становые были на дорогах, исправник был на дорогах. Казалось, от этого исправления двух дорог, соединявших с Шишами губернский город Крутогорск, откуда выезжал губернатор, и именье предводителя шишовского дворянства, куда он ехал, последует полное изменение всех судеб Шишовского уезда.
— Что, батюшка, видели, как теперь отделана дорога? Хорошо проехали? — хвастливо спрашивал исправник Трофима Ивановича Коптева, приехавшего на шишовский мировой съезд.
— Есть чего хвастаться! — с обычной грубостью отвечал ему Коптев. — Тебе дорога только и нужна для губернатора, чтоб он тебе крестик повесил, а нам, брат, она всегда нужна. Весной тут по три дня в грязи ночуют, проезд останавливается, а теперь ты тут паркеты устраиваешь… Весь народ от работы отбил. Вот, ей-богу, попрошу губернатора, чтобы когда-нибудь в сторону свернул. Осрамит он тебя; тут у тебя шоссе настоящее, а версту возьми вправо или влево — через мост не проедешь. Ты о людях-то подумай, не об одном начальстве.
Даже и городу Шишам доставалось порядком в эпоху этого приезда. Огромную базарную площадь, по два и по три года собиравшую в себя весь навоз базарной жизни и заражавшую окрестные кварталы, вдруг начинали чистить до того усердно, что сгоняли с неё для порядку всех калашников и пирожников, не обращая внимания на то, что дума брала с них деньги за места. Обыватели должны были ежедневно мести улицы перед своими домами, покрывая весь город облаками пыли.
Исправнику хотелось показать, что перед лицом начальства шишовская пыль перестаёт быть пылью и шишовская грязь — грязью. И он требовал от шишовских обывателей исполнения невозможной задачи, чтобы век не мощённая, пыльная улица, которую беспрестанно взрывали колёса обозов, не пылили в день проезда губернатора.
— Когда это проедет наша гроза? — говаривали недовольные купцы, которых кучера и работники целые дни возились с мётлами. — Какой день муку такую терпим. Продышать нельзя… Её сметёшь, а она опять тут… Придумал же бог знает что — улицы мести; нам впору полы мести, не то что улицы. Он бы ещё топить их приказал. Всё одни затеи, абы что!
Зато, когда суровый генерал, правивший судьбами Крутогорска, проезжал по двум дорогам уезда и по выметенной базарной площади Шишей, изъявляя исправнику своё удовольствие за благосостояние уезда, у бедного шишовского начальника надолго сваливалась гора с плеч, и он с заслуженным правом предавался тому безмятежному препровождению времени, которое он рассматривал, как существенную обязанность шишовского исправника и как заслуженную награду его старческих лет.