— Когда горячка жгла меня на твоей постельке, Надя, ты мне представлялась в бреду ангелом, веявшим на меня, — сказал Суровцов. — Но когда я приходил в себя, мне чудилось, что ты уже моя, что мы живём вместе и никогда больше не расстанемся. Я бы не перенёс разочарования. Я слишком уверовал в свою мечту. Спасибо тебе, моя жизнь, моё спасенье, моя Надя!
Со слезами счастья на глазах, с улыбкой счастья на полуоткрытых губках, слегка ссохшихся от внутреннего жара, вслушивалась Надя в восторженные и страстные слова своего Анатолия. Сердце её трепетало безмолвною жаждою броситься навстречу искавшей его любви и отдаться ей всецело, навсегда, без раздумья и сомнений. Но это знало одно только сердце её, и уста ещё не умели перевести язык сердца на язык слов.
— Анатолий Николаевич, — сказала она тихо, но твёрдо, вся сияя счастием и смотря прямо на него непорочным взглядом. — Правда ведь, мы с вами пара? Вам сколько лет? Двадцать восемь?
— Двадцать восемь, моя радость; а тебе восемнадцать?
— Мне восемнадцать; как раз пара. Мы оба небогаты; вы меня любите, и я вас люблю; вы — профессор, учёный, а я, — Надя замялась с улыбкой детского смущения, — а я глупенькая деревенская девушка., — добавила она, краснея, и рассмеялась самым искренним смехом.
— Для меня ты мудрее мудрецов, моя красота! — увлечённо говорил Суровцов, целуя Надю. — Ты мой профессор правды, доброты и любви; ты всё на свете знаешь лучше всех академий в мире, потому что всё, что ты знаешь и чувствуешь, — святая правда. Недаром тебя зовут дома Правда Трофимовна. Я учусь у тебя и всегда буду учиться. То, что я знаю, и за что меня считают учёным, не стоит яичной скорлупы сравнительно с тем, чесу я научаюсь от тебя, моя чудесная девочка.
— Так вы не будете презирать меня за моё невежество? Вы будете любить свою маленькую дурочку? — нежно шептала Надя, ластясь к плечу Суровцова. — Ты будешь учить меня? — продолжала она тёплым тоном. проникавшим в душу. — Ты научишь меня всему, что сам знаешь. А ты так много, много знаешь. Я никого не видала умнее тебя, благороднее тебя, красивее тебя! — прибавила Надя стихшим голосом, в сердечной неге опуская головку на грудь Суровцова, который покрывал поцелуями её глазки, щёчки и губки.
— Наша свадьба должна быть не раньше, как через год, Анатолий, — сказала Надя, освобождаясь от объятий Суровцова. — И непременно весною. Я хочу, чтобы кругом нас всё было весело и полно жизни. Зимою надо хоронить людей, а весною венчаться.
— Через год — это ужасно! — говорил Суровцов. — Отчего же не через месяц, не теперь же? Мы оба свободны. Трофим Иванович не станет нам мешать.
— Нет, нет, Анатолий; ты должен исполнить моё желание. Я ни за что не соглашусь венчаться ранее года, ранее будущей весны, — настаивала Надя. — Мы живём почти в одной деревне, будем ежедневно видеться, будем ещё ближе друг к другу. Зачем спешить? Разве тебе неприятно называть меня своей невестой? Разве тебе не всё равно? — закончила Надя, вставая во весь рост и удивлённо смотря на Суровцова.