— О нет, нет! Это гадкое имя — Трофим; папа будет крёстным отцом, а назовём его Анатолием! — торжественно заключила Надя.
— Непременно Анатолием! — с одушевлением подхватил Суровцов.
Они вошли в цветник перед домом и собирались подниматься на балкон, осенённый густыми шпалерами ипомей. Надя остановилась на последней ступеньке и спросила, обратившись к Суровцову:
— А ты знаешь, Анатолий, я всегда была уверена, что я буду твоею женою, а ты моим мужем.
— Всегда? — повторил Суровцов, растерявшийся от такой откровенности.
— Да, всегда; с тех пор, как увидела тебя, — уверенно подтвердила Надя.
У Суровцова забилось радостью сердце.
— Значит, ты не глупая девочка, как ты себя называешь, а умница-разумница! — сказал он, улыбаясь. — И значит, ты должна мне позволить расцеловать твои чудесные пальчики!
— Целуй меня так! — сказала Надя, обнимая его голову. — Ведь я теперь твоя? Ведь я теперь совсем принадлежу тебе.
Она стала подниматься наверх с лёгкостью ребёнка, а Суровцов пошёл к калитке, чтобы войти со двора. От этого откровенного поцелуя и от этих простых слов его молодая кровь ходенем заходила по всем жилам, словно лихорадка забила его. Ни одна кокетка в мире не может быть так страшна. как прекрасная, чистая девушка, не подозревающая своих собственных чар.