Нарежный опрокинул себе в рот целый стакан шампанского с портером.
— А, так ты, значит, не поздравлял? Nicolas! Надо и его накачать! Пусть жениха повеличает.
— Что вы там городите, господа, какого жениха?
— Какого?! Он словно с неба сорвался. Он и правда, высоконько-таки живёт, — объяснял Протасьев Каншину. — Ты, стало быть, не знаешь новости дня?
— Да говори прямо! Вот чудак! — потребовал Каншин. — А тогда мы ещё за здоровье заставим пить. А то ведь он одним стаканчиком норовит всегда отделаться. Он всё себя за кадетика считает.
Нарежного вынудили выпить ещё стакан. Голова его, и без того сильно взволнованная, закружилась кругом.
— Кто ж жених-то, — спрашивал он. — Кого поздравлять? Вас, что ли, дядюшка?
— Да Nicolas! Неужто в самом деле не слыхал? Ей, человек, дай ещё шампанского. Похолоднее. Подают бог знает что, рвотное какое-то; говорят тебе, заморозь до иголок. Афанасий хорошо морозит. Прикажи ему, если сам не умеешь.
— А, Николай Дмитриевич! Вот как, — удивился Нарежный, у которого сердце почему-та странно сжалось. — На ком же это, Николай Дмитриевич?
— На Лиде Обуховой. Она вчера дала мне слово.