— А чего ж не кормить? Нешто шептун не птица? — недоверчиво возражала Лямиха.
— Сто лет живёшь, старая, а ничего не знаешь! — горячилась Надя. — Ты мне совсем погубишь птицу. Сбегай к Панфилу, захвати у него гарчик гречихи, там, должно быть, охвостье осталось… да покроши ей что от стола останется; она говядину отлично будет есть.
— Это она за первый сорт! — с улыбкою поддержал Михайло и, повернувшись к столу, шлёпнул в муку перемятый комок теста.
Лямиха сделала было шаг к двери, но остановилась и пригнулась к окну.
— Кто-то к нам во двор едет, барышня, — сказала она, — тройкою.
Надя тоже нагнулась и посмотрела. Она давно с страстным нетерпением ждала своего Анатолия; она думала о нём всю эту ночь; она смотрела, ожидая его, на проулок, когда шла утром в кухню вместе с Лямихой, но теперь почему-то Надя совсем не думала об Анатолии и совершенно не узнала знакомой гнедой тройки, поседевшей на метели. Счастье никогда не приходит в ту минуту, когда его зовёшь, и самое постоянное ожидание пропускает тот миг, который оно подкарауливает, и как нерадивые девы притчи, не успевает зажечь своих светильников навстречу грядущему жениху.
— Матушки, да кто ж это? Чужой какой-то! Становой никак, — с любопытством догадывалась Лямиха, рассматривая закутанную фигуру Суровцова, соскочившего у подъезда с саней.
Повар Михайло Васильевич тоже хмурился и соображал, пристыв к другому окну кухни.
Вдруг у Нади словно сдёрнули пелену с глаз, и она по одному жесту, по одному шагу разом узнала, кто подъехал к её дому. Сердце её сильно всколыхнулось, потом замерло.
— Станового нашла! Суровцовский барчук! — с презрительной уверенностью объявил Михайло, отходя от окна. — Аль окривела, старая? Должно, из губернии вернулся.