Поставила Лушка в печку хлебы, только что емок вынула, слышит, идёт по сеням Василий. Отворил дверь, в избу даже не заглянул.
— Подь-ка, — говорит, — ко мне, Лушка.
Поставила Лушка емок в угол, вышла в сени.
— Что тебе, Василий Иванович?
А сама трясётся.
— Да вот, говорит, всего разломило, хочу в половень лечь, ты б меня хренком натёрла.
— Да ты бы лучше на печку лёг, печка топленая, — сказала Лушка, а голос так и дрожит.
— Ну её! Мне и так к душке подступило, дохнуть не даёт, — отвечал Василий словно не своим голосом. — Может, полегчает на просторе. Иди за мной в половень.
Пошёл Василий, пошла за ним и Лушка. Идёт и думает: «Будет он теперь меня наказывать, не попросту позвал!» А Василий идёт, согнувшись, словно старик, потупился в землю, слова с женой не скажет. Подошли к гумну.
«Ай, бежать! — думает Лушка. — Спрячусь у братьев в избе. Авось его сердце простынет».