— А мы ведь ещё долго, долго будем любить друг друга, Анатолий! — говорила она радостным шёпотом, пользуясь тем, что среди грубой публики третьего класса никто не мог понимать по-русски. — Ведь мы никогда не забудем друг друга, не обманем друг друга?
— Никогда, никогда, моя жизнь, — улыбался в ответ Анатолий, ласково сжимая её маленькие ручки.
— Ведь нам ещё долго жить… Ведь мы ещё очень молоды! — тихо горячилась Надя. — Нашему счастию конца не будет. Ведь правда, Анатолий?
— Правда, правда, радость моя…
— И чем дольше мы будем вместе, тем больше буду я любить тебя… Нет, впрочем, больше я не могу любить.
— Люби меня, как теперь, Надя… всегда так люби, — отвечал упоённый счастьем Суровцов, не выпуская Надиных ручек, не спуская с неё восхищённых глаз.
Публика третьеклассного купе, состоявшая из двух гарнизонных баденских солдат, огородника соседней фермы и трёх крестьянок с рабочими корзинами, давно уже, сквозь свою немецкую болтовню, с любопытством присматривалась к молодой паре иностранцев, которых так непривычно было им видеть в своей бесцеремонной компании. Но особенное сочувствие возбудила Надя с Суровцовым в старом неуклюжем огороднике, с рябым лицом, тяжёлым и грубым, как утюг, который сидел колено с коленом против Нади, в грязной синей блузе, с целою связкою цапок и мотыг на плече, не выпуская из рта белой фарфоровой трубки, разрисованной цветочками, откуда он выпускал, осторожно отворачиваясь от Нади, вонючие клубы кнастера. Добродушный мужик с самого утра строил умильные рожи, поглядывая на хорошенькую девушку, свеженькую, как распустившийся розан; его маленькие оловянные глазки совершенно исчезали в заплывшем широком лице его, а огромный осклабившийся рот, напротив того, делался вдвое шире, так что вся его громоздкая сутуловатая фигура напоминала расчувствовавшегося борова. Наконец он не выдержал, передвинул у угол рта свою трубочку и, дружески подмигнув Наде, потрепал её по плечу широкою, как блюдо, корявой ладонью.
— Sie sind kein Geschwester, nicht wahr? Aber ein Paar Liebesleute? — пробасил он, осклабляясь самою ласковою улыбкой, на какую только был способен его сомовий рот, с видом проницательности кивая на Суровцова.
Вся простосердечная публика купе просияла сочувственной улыбкой, когда Надя, покраснев, как жар, и улыбнувшись Анатолию, ответила своему спутнику:
— Oh, ja! Es ist mein Mann.