Трофим Иваныч поднял глаза. Сосед-помещик стоял в задних рядах публики, низко раскланиваясь с ним и улыбаясь ему заискивающею улыбкою.
— Ах, батюшка! Что же это вы куда затесались? — засуетился Трофим Иванович. — Пожалуйте сюда поближе, к решёточке. Не стыдно-таки вам ни слова мне не сказать! Вы бы таки прямо ко мне в кабинет… Сюда, сюда… Эй, мужичок, подай-ка барину вон тот стул, поставь его сюда, спереди, вот так… Да отодвинься сам… Аль не видишь? Экой народец! Сам не догадается барину место дать.
Сосед совсем переконфузился от такого неожиданного внимания судьи и уже не знал, что изобразить своею улыбкою.
— Нельзя ли моё дельце вперёд, почтеннейший Трофим Иванович, — просил он. — Я бы не смел вас беспокоить, если бы не одно обстоятельство.
— А что такое?
— Да знаете… вещь небольшая, а неловко… — Сосед понизил голос: — К именинному столу приглашала Любовь Петровна, не хотелось бы, знаете, опоздать.
— И то ведь правда! Сегодня у Любовь Петровны именины! — спохватился Трофим Иваныч. — Ну что ж, мы ваше дело вперёд пустим.
— Да как же наше-то, ваше благородие! — вдруг вступился, низко кланяясь, мещанин Огарков. — Ведь обидно! Нас наперво вызвали, а наместо того напоследок повёртываете.
— Ты мужлановский? — спросил его судья.
— Мужлановский.