— А вот прочту! — упрямо твердил я.
— Ну прочти! Только учить теперь не смей, а то надуешь: на память будешь валять, а скажешь, что читал, — сказал Бардин.
— Я и учить нарочно не буду, хоть книгу спрячьте, — храбрился я.
Книгу действительно у меня отобрали и запрятали куда-то далеко.
На другой день, на перемене перед классом истории я торопливо забрался с Терновским в умывальню. Мы уговорились с ним заранее, и он с безмолвною поспешностью вынимал из кармана панталон кисточку и акварельные краски. Терновский славился у нас как искусный живописец. Он отлично нарисовал мне сепией и тер-де-сиеном на опущенных веках два чёрные-пречёрные глаза, выпученные, как у негра, с такими густыми ресницами, что их мог бы разглядеть издали даже слепой, и не только близорукий. Но этих запасных глаз совсем не было видно, когда я выпучивал на человека свои подлинные и такие же чёрные калмыцкие глаза.
Наступил урок истории, прозвенел звонок, и не успели стихнуть его звуки, как в классе появился наш любимец Михаил Александрович, небрежно играя, по обычаю, классным журналом, блестящим румянцем щёк, серебром пуговиц, лоском нового платья.
— Читайте молитву!
Молитва прочтена, стол тесно придвинут к первой скамье, класс шумно опустился на парты. Никто из товарищей ещё не заметил моей живописи. Я заранее знал, что меня спросят первого. Это была моя очередь.
— Шарапов 2-й, расскажите мне причины и события первой Пунической войны! — сказал Калинович, устремляя на меня внимательный взгляд.
Я смело опустил глаза и открыл книгу. Алёша проворно отвернул её на подходящей странице.