На другое утро нашей злополучной гимнастической мачты уже не существовало, и даже ямки от неё были бесследно засыпаны.
Второе моё знакомство с Лукошкиным было ещё жутче.
Нужно сказать, что Лукошкин, хотя и считался главным над нами, но ни в какие учебные и воспитательные дела никогда не мешался, никаких классов не посещал, ни на каких экзаменах и торжественных актах не присутствовал. Для этих, так сказать, низших функций существовал особый помощник его князь Мцхетов, хотя грузинский, но всё-таки князь и тоже важная особа. К педагогии он имел такое же отдалённое отношение, как и наш директор Румшевич. Он тоже в старинные годы, по примеру прочих господ порядочного круга, баловался стишками и тоже напечатал в своё время в каком-то альманахе какой-то «Цветок на гроб Агатона» или «Послание к Хлое», был близок с поэтом и министром Ив. Ив. Дмитриевым, и состоял членом «Общества любителей российской словесности».
Сам же генерал в учебной и учёной области исключительно занимался наведением спасительного страха, без какой-либо более определённой программы. Увидит, проезжая, осыпавшуюся штукатурку или гимназиста без пуговицы, ну, и налетит коршуном, и задаст немилосердную трёпку кому следует.
Мы сидели, мирно позёвывая на своих длинных чёрных партах, изрезанных ножичками, исписанных мелом, чернилами и карандашом, испачканных всем, чем только могут пачкать пакостные руки гимназических лентяев, и подрёмывали в ожидании звонка на скучном уроке математики, как вдруг неожиданный, никогда не бывавший в эту пору звонок — настоящий набат к пожару или нашествию неприятеля — заставил всех вскочить на ноги.
И учителя, и ученики шумною рекою выливали из разом отворившихся классов, заполоняя, будто весенний разлив вод, широкие коридоры. Само собою всё текло со всех сторон к центральному фокусу гимназии, к круглой приёмной «под часами», где всё ещё продолжал колотиться неистовый звонок, и где всегда разрешались загадочные новости гимназии.
— Тише, тише! Выстройтесь поровнее! Не напирайте табуном… Не топочите, как лошади! — торопливым шёпотом в отчаянье упрашивал инспектор, останавливая безнадёжно распростёртыми руками по очереди каждый класс. — Генерал тут! Всех велел собрать… Сердит ужасно… Боже избави шуметь!
С глухим гулом продолжали двигаться сотни грубых ног, привстававших для осторожности на носки. Мы равнялись на ходу в пары, как умели, и со страхом вступали в круглую залу. Там уже стояли, окаменев рядами кругом стен, старшие классы. Директор и все учителя были собраны у часов, и перепуганные лица их ещё более усиливали нашу тревогу.
Генерал стоял молча, в повелительной позе, посреди приёмной, провожая негодующим взглядом входившие по очереди колонны. За ним у входных дверей вытянулся неподвижно, как статуя, наш шевронист — швейцар с перекинутой на руку генеральской шинелью.
Никто из нас не успел хорошенько оправиться, а несколько часов классного сиденья у белых стен, классной возни и всяческой классной распущенности превратили нас в довольно неопрятное и довольно беспорядочное воинство, совсем не годившееся для парадного смотра высшего начальства. По глазам Лукошкина было ясно видно, что наш неприбранный вид и наши табунные движения приводят его генеральскую душу, алкавшую во всём солдатского порядка и солдатской дисциплины.