Глядеть на него прямо я не решался, а только скользил по нём глазами, инстинктивно опасаясь, чтобы он не прочёл в моём лице наполнявшего меня страха перед ним. Мне казалось, что он насквозь понимал все эти хитрости мои, и что в его золотушных глазах светились лукаво насмешливые злорадные огоньки. Мне казалось, что он говорит сам с собою: «Погоди, голубчик, досталось тебе хорошо от меня прошлую ночь, а теперь не то ещё будет… Вот дай только уснуть всем».
Я с тоскливою тревогой посмотрел на окно. Как нарочно, месяц сиял ещё ярче, чем вчера, и тихие волны его фосфорического света широкими потоками лились в нашу спальню сквозь длинный ряд огромных, ничем не закрытых окон. «Опять то же!» — болезненно шевельнулось у меня в груди.
Я понимал, что не могу заснуть, что я всю ночь буду мучительно дожидаться, когда начнётся эта страшная прогулка по окнам с закрытыми глазами, с руками, вытянутыми вперёд. Но я понимал в то же время, что не могу выдержать повторения вчерашней ночи, что нужно или бежать отсюда, или что-нибудь придумать. Иначе я умру на месте от страха.
Все, как нарочно, замолчали и стали засыпать необыкновенно скоро. По крайней мере, так показалось моему бесконечно взволнованному сердцу. «Все меня оставляют одного на жертву этому проклятому лунатику. Никто не догадается, никто не хочет помочь! — в припадке отчаяния роптал я на своих товарищей, хотя сам знал отлично, что я ничего не говорил никому из них и что они никаким образом не могли даже подозревать ничего подобного. — Разве заговорить с Калиновским? Он, может быть, ещё не спит», — подумал я, и каким-то не своим, исказившимся голосом произнёс довольно громко:
— Ты не спишь, Калиновский? — Калиновский не отвечал. — Калиновский, ты ведь не спишь? — ещё громче, но и ещё робче повторил я.
Он не ответил и на этот раз.
Я приподнял голову от подушки и прислушался: ровное, тихое дыхание спящего доносилось до меня с постели Калиновского.
— Он спит! — ударил меня, будто ножом в сердце, пронзительный шёпот Чермака; мне показалось в тоне этого шёпота торжествующее надо мной издевательство. Словно он подсмотрел или подслушал страхи моего сердца и понял, зачем я бужу Калиновского.
Я упал, как подстреленный, на подушку, отвернувшись от Чермака, и не отвечал ничего. Сердце моё колотилось, как колотушка. «Задаст он мне за это!» — говорил я сам себе.
Странный концерт, который всегда слышится в спальне, полной спящего люда, разрастался всё шире и шире. Во всех углах дышали, сопели, свистели, храпели на все голоса, на все тоны, точно у каждого был свой особый инструмент, на котором он упрямо выводил свою излюбленную ноту, не желая знать ничьих других и не соображаясь ни с чем. Этот разноголосый концерт всегда смущал меня более, чем даже молчание ночи. Чудится, что вокруг тебя не знакомые тебе живые люди, а неведомые существа, населяющие тьму ночи и поднимающие свои дикие голоса в длинные, мрачные часы, когда человеческая жизнь замирает и проваливается в слепую и глухую чёрную пучину.