Артёмов учился плохо, и в четвёртом классе сидел третий год. Это ещё больше поднимало его в наших глазах. Значит, закалённый в боях, настоящий четвероклассник; знает твёрдо все права, обычаи и преданья «старших классов».
Этот всему научит, чему следует. Да и посмотреть на него — исполнишься невольным уважением. Ходит, подняв плечи, говорит густым басом, на губе усы порядочные пробиваются, табаком от него несёт за несколько шагов, потому что он курил чаще всех и смелее всех, не только в каких-нибудь укромных местах, а как настоящий удалец, прямо в классную форточку или в печку, где вьюшки, за каких-нибудь пять минут до входа учителя. Мне даже казалось, что рот Артёмова постоянно был полон дыму, как овин, который топится каждую ночь, и в котором дым и гарь не успевают расходиться. Концы его коротких, обрубковатых пальцев были обожжены дожелта наскоро свёрнутыми самодельными папиросками, которые приходилось докуривать прямо из пальцев, без посредства мундштуков, тогда ещё не водившихся в гимназии. Инспектор, надзиратели, учителя — все отлично знали, что Артёмов постоянно курит, и после многих лет тщетных обличений и преследований его, после всяких без-обедов и карцеров, просто махнули рукою на него и, так сказать, безмолвно признали за ним это отвоёванное им право трубокурства, хотя сам Артёмов всякий раз, когда его ловили на месте преступления, считал своим долгом решительным образом уверять, что это клевета, и что он никогда не курит.
— Как же, еша, не куришь, когда я сам сейчас видел тебя, — с гневом уличал его поляк Нотович, особенно упорно его преследовавший. — Дыхни, еша, на меня! — Артёмов послушно дышал, и весь класс наполнялся запахом табачной гари. — Ну что, еша? Ну, не свинья ли ты после этого? Чего ты брешешь прямо в глаза, — усовещевал его негодующий надзиратель. — Из тебя табачищем прёт, как из какой-нибудь ямы поганой.
— Да это не из меня, Станислав Матвеич. Это вы сами, должно быть, табаку скверного дома накурились, — нагло оправдывался Артёмов. — Когда у самого нос табаком провоняет, всегда кажется, что другие табаком пахнут. Вот вы и клепите на меня.
— Ах ты кабан нечёсаный! Отбрехаться и тут хочешь. Покажи лапы-то!
— У меня лап нету, у меня руки; может быть, у вас лапы, так и любуйтесь на них, — грубит Артёмов самым спокойным тоном.
— Погоди, вот я тебя, трубача, ужо поучу, — бесится Нотович. — Не хотел инспектора беспокоить, а придётся. Давно, верно, в карцере не ночевал. Опять захотелось? Ишь, ручища-то все пообжёг, а тоже божится — не курю…
— Я не божусь. Чего вы врёте на меня? Много чести будет, для вас божиться, — тем же равнодушным голосом дразнит его Артёмов.
— Слышишь, замолчи, мерзавец, не смей начальству грубиянить! — совсем вне себя кричит на него Нотович. — А то я не посмотрю, что ты четвероклассник, так тебе патлы отмотаю, что до свадьбы не вырастут. Иди тогда жалуйся на меня кому хочешь.
Но Артёмов не поддаётся и не теряет хладнокровия.