– Подумать только, мы аккуратно платим дорогую аренду за плохую землю, и я не имею пары картофелин для салата, а они пекут его в золе целой кучей! – сердито проговорила она.
– Ах, милая, да отпустите же меня!
– „Милая“! – передразнила ее женщина. – Неужели ты, девушка, не умеешь обращаться с людьми?… Сказала бы: „госпожа арендаторша“ или „госпожа Грибель“, а то „милая“… Ты ни на волос не лучше своих господ и до чего тщеславна и высокомерна! Ну, для чего ты, скажи на милость, носишь этот лошадиный наглазник? – указала она на белый головной платок. – Если живешь в услужении, нечего заботиться о том, чтобы не загорело лицо и не появились веснушки! Все вокруг смеются и говорят, что ты слишком благородна, чтобы носить на себе корзину с травой!… Постой, а это что? – прибавили она, указывая на сетку. – Никак, форель?
– Да, это рыба для больной!
Женщина презрительно фыркнула.
– Да, для больной, а господин судья – старый лакомка – съест ее! Если бы не так, я давно прислала бы больной куропатку или чего-нибудь вкусного! Я же не варвар и имею сострадание к людям, но…
– Мы вам благодарны за это! – послышался ответ из-под белого платка.
– „Мы благодарны!“ – снова насмешливо передразнила ее маленькая женщина. – Чего ради ты ставишь себя на одну доску со своими господами? Они плохо распорядились своим большим состоянием, и у них теперь нет ни гроша, но они все-таки благородные люди, не чета тебе!
Маркус в это время стоял вблизи разговаривающих женщин, не замеченный ими, и с трудом удерживался от смеха.
Толстая женщина, передразнивая девушку, при словах „мы благодарны“, низко присела, и ее иронический книксен был чрезвычайно комичен. Она продолжала держать девушку за складки фартука, и свидетелю этой сцены казалось, что он должен помочь ей освободиться.