Она замолкла на минуту, как бы подавленная воспоминанием о несчастье, которое коснулось и ее, потом продолжала, вздохнув с облегчением:
– Ну, теперь все устроилось! Дорогие ей старики обеспечены на всю жизнь, и она спокойно может приняться за свое дело. Конечно, она должна будет воспользоваться вашим гостеприимством до тех пор, пока больная не перестанет нуждаться в уходе.
Маркус нетерпеливо передернул плечами.
– Ах, какое мне до этого дело! Мы с нею больше не встретимся: я на днях уезжаю, и она может оставаться в усадьбе, сколько ей угодно!… Ну, а вы?!
– Я?! – спросила она, и ее лицо осветилось восхитительной улыбкой, сделавшей его необыкновенно привлекательным.
Маркус был не на шутку возмущен, что она могла смеяться в такую минуту: очевидно, она была так же легкомысленна, как и ее госпожа.
– Ну, я тоже останусь! – заявила она, опуская глаза. – Если вы разрешаете остаться в усадьбе одной, вы должны будете разрешить это и другой! – многозначительно прибавила она.
– Э, в этом вы глубоко ошибаетесь, – возразил он, – я не разрешу, если… – он остановился, и, затаив дыхание, пристально глядел на нее, – если вы не рассеете сомнений доброй г-жи Грибель, обещав мне не переступать больше порога дома лесничего!
– Нет, этого я не могу! – без колебаний ответила она решительно и твердо.
Глаза Маркуса сверкнули гневом.