Когда Панько вышел на улицу, была такая темень, хоть глаз выколи; собственного носа не видно. Он шлепал по глубоким осенним лужам, вокруг не слышно было ни живой души, но ему казалось, что идет он среди тысяч людей. И будто все эти люди наказывали ему то же самое, что в воскресенье около церкви говорили читальники[1]: «Запомните, Панько, никому не отдавайте карточку для голосования! Только комиссии. Даже если сам уездный начальник вздумает ее выудить у вас, не отдавайте!.. Легитимацию[2] предъявите, если какой чиновник спросит, но бюллетень — нет, пусть бы вам хоть сотню давали!»

«Что там сотня? — мысленно отвечал Панько этим тысячам людей. — Да пусть меня смертными муками мучают, и то не отдам! Я уже сумею за народ постоять! Коли народ мне такую честь оказал, я за него хоть в огонь, хоть в воду!»

Так рассуждал Панько, чувствуя, как его охватывает странное ощущение удовлетворенности и страха: словно он получил очень дорогой, но в то же время хрупкий подарок, радовался этому подарку и одновременно боялся, как бы его не обронить или не раздавить в руках. Больше всего тревожился, как бы чего не напутать, поэтому в десятый раз напоминал себе, что должен сделать.

«Перво-наперво, — думал он, — зайду к тому адвокату украинскому, чтоб вписал в карточку нашего кандидата, а оттуда уже прямо в избирательную комиссию».

Занятый этими мыслями, он и не заметил, как очутился в городе. На дворе был уже день, но из-за густого тумана трудно было даже за несколько шагов различить человека. Этот туман, садясь на воротник кожуха и шапку Панька, густо покрыл их мелкими капельками.

В тот день в городе была ярмарка, и понемногу со всех сторон стягивались люди. Смешавшись с людьми, Панько пробирался к адвокату, стараясь итти людными улицами, так как еще дома слышал, что если его одного где-нибудь захватят, то сразу же или бюллетень отберут, или натравят на него жандармов, чтобы его арестовали.

У адвоката вписали в бюллетень фамилию кандидата и разъяснили, как он должен донести бюллетень в избирательную комиссию.

— Смотрите же, — говорили ему, — не польститесь на пятерку, а то в сенях стоит секретарь, пан Момчинский, и отбирает бюллетени с нашим кандидатом, и дает взамен другой бюллетень и пятерку.

— А я его вон куда, — ответил Панько, засовывая бюллетень поглубже за пазуху, — а пятеркой меня не подкупишь!.. — говорил он, радуясь, что пугают только пятеркой, а больше ничем.

До уездного правления, где помещалась избирательная комиссия, шел успокоенный тем, что на этих выборах только пятерками воюют.