— Иди же, пан! — сказал Феодосий.
— А ты кто такой? Не тушинский ли самозванец? Что ты мне приказываешь? Ба! Дьявольская бомба! Если глаза меня не обманывают, это шляхтич Ходзинский, мой завербованный. А знаешь ли ты, несчастный, что, по силе артикула семнадцатого Обычаев Краковской Земли 1668 года, я имею полное право дать тебе оплеуху? Ты этого не знаешь?
Он замахнулся.
— Не забудь, пан, — сказал Феодосий, — что в силу следующего восемнадцатого артикула, я должен буду возвратить тебе оплеуху, а потом разрубить тебе голову. Поди же скорее отсюда, со всеми твоими приятелями.
— Ты врешь, в артикуле восемнадцатом сказано, что данная оплеуха ни под каким видом возвращена быть не может, что разрубить мне голову никак нельзя и что я имею полное право оставаться в этой палатке, сколько мне будет угодно.
— Возьмем его лучше под стражу, — сказал один из приятелей Струся. — Как он смеет нам грубить!
— Оставь меня и спасайся! — шепнул Шуйский Феодосию.
— И откуда взялся здесь этот Ходзинский? — продолжал Струсь. — Его с нами не было.
— Спасайся, я тебе приказываю! — повторил тихо Шуйский. — Прощай! Я тебя всегда буду помнить. Не забудь прежнего царя своего.
— Поспешу в Углич, — сказал Феодосий, — и там напомню о себе вашему царскому величеству.