Во время нашего продолжительного разговора мы отдохнули от работы и всех предшествовавших тревог.
Мы сидели под тенью огромной скалы; подле нас лежали заряженные ружья и пистолеты. Посмеиваясь над робостью Эрнеста, заставившей его, во время нашей битвы с чудовищным пресмыкающимся, оставаться сзади, я вздумал предложить ему составить эпитафию нашему ослу и тем доказать свое сочинительное дарование. Предмет, конечно, стоил попытки.
Эрнест не заподозрил в моих словах ни малейшей насмешки; напротив, он совершенно добродушно принял мой вызов. Минут десять спустя лицо его озарилось довольством.
— Эпитафия готова! Но, — прибавил он, — ты не смейся, папа.
Я ободрил Эрнеста, и он прочел нам свое произведение не без легкого стыдливого румянца: «Здесь покоится честный осел, жертва своей опрометчивости, которой он спас от жестокой и верной смерти четырех детей, их отца и мать, выброшенных морем на этот остров».
— Хорошо, друг мой; мы высечем эту надпись на том обломке скалы, подле которого погиб осел.
Говоря это, я вынул из кармана карандаш, который всегда носил при себе, и пошел начертить эпитафию на упомянутом обломке.
Когда я кончил писать, к нам подошел Фриц, ходивший в пещеру за вьючными животными, чтоб при помощи их перевезти к пещере труп убитого врага. Но прежде я вытащил из пасти и желудка боа остатки нашего бедного осла, которые мы зарыли в глубокую яму и завалили обломками скал, чтобы предохранить труп от хищных зверей.
Потом мы припрягли к змее быков, и они стащили ее к пещере.
Прибыв туда, дети спросили меня, — папа, каким образом снять нам шкуру с этого гадкого животного, которое, однако, надобно сохранить как трофей?