— …ушёл, — слышал Платон. — Скучно сидеть-то, а лежать в земле, думаю, ещё скучнее. Всё же таки мы — мужики, нас весной на вольный дух тянет. К своей пашне. Вот я и явился. Напои хоть меня чаем.
— Сейчас, сейчас, — засуетился Платон. — Ты потише, Селиверст Филиппыч, говори-то. Опаска есть: у меня пристяжник-парнишка чужой, разбудится. Такой парнишка ненадёжный…
— Всё ты боишься, Платон! — упрекнул Селиверст, но стал говорить тише: — А вот в Забайкалье… там большие дела начались. Мужик поднялся, мне говорили. Заинтересовались иностранные державы — Япония, Америка… — многозначительно ронял Селиверст. — А наши как? Не при-жали их артельщики? Не спохватились ещё, как земля из-под ног уходит?
— Пей чай-то, — перебил его Платон, явно стремясь поскорее отделаться от гостя.
Селиверст стал пить большими глотками.
— Ничего у них не уходит! Это у нас уходит. Пашут пока твою!
— Оба поля?
— Оба. И залежь, — со злорадством добавил Платон.
— И залежь?! — вскочил Селиверст. — Кто пашет? — выкрикнул он.
— Гришка.