— Ну и артист! — смеялся над Лопатиным колючий мужик Корней Храмцов с узкими плечами и маленькой птичьей головой на длинной шее. Корней был из прибайкальских староверов — «семейский».
— Уж не знаю, че такое, — притворно изумлялся самому себе Лопатин.
— Что за народ, всё у них не как у людей, — осуждающе продолжал Корней, имея в виду местных жителей.
— Паря, ты пошто так говоришь-то? — напуская на себя невинный вид, схватывался с Храмцовым Лопатин. — Забайкалье наше хаешь, а сам сюда припёрся.
Корней тотчас умолкал. Похоже, что он чувствовал в Лопатине человека, с которым ему связываться было опасно. Но так зло взглядывал, что Генка вздрагивал: ему чудился Селиверст Карманов. Лопатин умел быстро и по-своему оценить и других работавших с ними рядом людей. Был тут, как говорили про него, счетовод — бледный человек с рыжеватой бородкой. Его почему-то звали учёным. Так и окликали:
— Эй ты, учёный!
И счетовод покорно отзывался. Он объяснял, что занялся физическим трудом потому, что ему надоела конторская работа. Лопатин говорил:
— Как же, надоела! Пропился, поди, чернильная душа!
Счетовод быстро уставал на рытье котлована, надсадно кашлял. Говорили, что у него чахотка и он скоро умрёт.
В артели были, кроме Генки, ещё два молодых парня, похвалявшихся тем, что они «выведут всех на чистую воду».