Нет, хлеб он не отдаст!
Платон таскал мешки, обливаясь липким потом. Растопыривая руки, бегала за ним испуганная жена. Фонарь бросал бледный, рассеянный свет. Однако он был достаточен, чтобы его заметил через забор из переулка Никула Третьяков, возвращавшийся в эту ночь с собрания бедноты. Никула перелез через забор и, подойдя ближе, громко сказал:
— Платон Васильевич, здорово!
— Ой, господи! — испугался Платон и едва не упал под мешком. — Кто тут?
— Это я, — и Никула вышел на свет.
— Леший тебя принёс! — озлился Платон.
— А я иду, смотрю: огонь. Уж не пожар ли, думаю… — издалека начал Никула.
— А-а, это ты, — справился с волнением Платон. — Ну вот, видишь. Хорошо. А я, брат, картофель в яму таскаю. Беда сколько нынче этой картошки уродилось — прямо девать некуда.
Никула ухмылялся. По его востренькому лицу с бородкой было видно: он же понимает, что в мешках не картошка, а хлеб, его не проведёшь. И, поняв, что Никула об этом сразу догадался, Платон посмотрел на него в упор, ожидая, что будет делать этот человек. Чувство досады и даже унижения испытывал Волков в эту минуту. Он зависит — подумать только! — от Никулы Третьякова, который раньше ползал бы перед ним на коленях. А теперь…
— Сомневаешься? Пощупай — картофель!